Форум атеистов Рунета

Римляне выгодно отличались от вшивых христиан.

Ещё раз, это пересказ протоирея Ткачева.

Так же, как и я, прослушав Ткачева.

Где слава, где краса, источник зол твоих?
Где стогны шумные и граждане счастливы?
Где зданья пышные и храмы горделивы,
Мусия, золото, сияющие в них?
Увы! погиб навек Коринф ст олповенчанный!
И самый пепел твой развеян по полям.
Все пусто: мы одни взываем здесь к богам.
И стонет Алкион один в дали туманной!
Константин Батюшков

Семь могучих колонн… Это все, что осталось от великого города, зверски разрушенного римлянами в 146 г. до н. э. За 166 лет до меня этими колоннами любовался русский путешественник, соученик и друг Гоголя Константин Базили. В марте 1832 г. он сошел на берег с российского брига «Парис» с томиком Павсания в руках и отправился к руинам, чтобы увидеть то, что сохранилось от описанного Павсанием храма Посейдона-Нептуна: «В стороне от этого поля, по которому так безобразно рассыпались развалины турецкого Коринфа, стройно возвышаются семь колонн древнего храма, принятого путешественниками за храм Нептуна. Но колонны массивные, короткие, будто раздавленные дорическими капителями, не соответствуют ни описанию Павсания, ни легкости, присущей храмам морского бога: они имеют вышины не более четырех диаметров и, очевидно, принадлежат самой древней архитектурной эпохе Греции».
Современные исследователи поправили Павсания. Семь колонн, возвышающихся над руинами, – это остатки тридцатидвухколонного храма Аполлона, бога-покровителя Коринфа. Так же как за Аттику спорили Афина с Посейдоном, на Коринф и его территорию претендовали Аполлон и Гелиос. Судьей в их споре был сторукий великан Бриарей, тогда еще не брошенный в Тартар, что само по себе свидетельствует о глубочайшей древности мифа. Исход спора был необычаен: земля Эфиры (так в древности именовался Коринф) была разделена полюбовно – перешеек и соседние с ним низины Бриарей присудил Аполлону, а гору (Акрокоринф) отдал Гелиосу.

Но не радовали Беллерофонта ни подаренные ему супругой сыновья, ни дочь, приглянувшаяся самому Зевсу и родившая от бога могучего героя. Не тешили его ни богатство, ни слава. Свою столицу он покинул, скитаясь по миру. Убивший Химеру Беллерофонт так поверил в свои силы, что молнией вознесся в небо на Пегасе, дабы проверить, есть ли там боги, властвующие над миром, а если есть, строго спросить у них, почему правят не по справедливости.
Сбросил Пегас внука Сизифа в долину Алейона, близ города Тарса. Там он и умер, не поверив в существование богов, сознавая, что прожил честную жизнь и был полезен смертным[216]. А его скакуна удается с тех пор оседлать только великим поэтам, да и то лишь в мечтах.

На ранних иконах Христос был даже без бороды.

По реконструкции облика древних евреев, Христос выглядел так:

В истории изображений Спасителя следует различать три главнейших момента: символические изображения, изображения прямые в античном типе и изображения византийского типа. Моменты эти соответствуют таковым же моментам в истории христианского искусства вообще и стоят с ними в неразрывной связи.
Мы видели, что в первоначальную эпоху христианства Иисус Христос был изображаем под символом Доброго Пастыря, Агнца, Орфея и т. д.: в этих изображениях мы видим не Самого Христа как лицо историческое, а лишь намек на него, и различие в формах этих намеков в иных случаях до такой степени велико, что не без труда приходится узнавать в двух различных изображениях одно и то же лицо. Подобное же разнообразие, хотя и не столь резкое, наблюдается и в первоначальных прямых изображениях Спасителя. На древних памятниках встречаются изображения Спасителя, Воскрешающего Лазаря, Умножающего хлебы..., но иногда Он является в одном виде, иногда в другом. Если отделить менее важные черты этих изображений и сгруппировать в одно целое черты типические, то мы получим такое понятие об этом первоначальном типе Иисуса Христа: Он является здесь молодым человеком, без бороды, с короткими или длинными волосами, в плаще, с жезлом в правой руке или свитком, как символом учительства; с мягкими и симпатичными чертами лица и стройным телосложением. Тип этот остается господствующим до половины IV столетия. Но не говоря уже о недостаточной устойчивости этого типа, мы ясно видим, что этот тип не есть исторический, это скорее фигура античного героя, но не Иисуса Христа, каким он был в действительности. Иначе, впрочем, едва ли могло и быть. То была эпоха переходная в истории искусства: никаких церковных установлений относительно изображений Спасителя не существовало; в сфере самого искусства еще не установились определенные типы, и потому художники изображали Его по своему личному усмотрению, а так как их художественные идеалы были воспитаны на античных традициях, то отсюда и Спаситель является в том же античном типе. Тип этот не был рабской копией с существующих языческих или еретических образцов, но свободным идеальным созданием христианских художников. [...]
Античный тип Иисуса Христа оставался господствующим в христианском искусстве до IV столетия. Отсюда начинается постепенный поворот к типу, известному под названием византийского: лицо Спасителя принимает строгий и выразительный характер; волосы длинные, с пробором посредине головы, появляется борода, иногда разделенная на две части. Крестчатый нимб украшает голову Иисуса Христа. Тип этот иератический, остающийся без существенных изменений в церкви восточной до настоящего времени. Древнейший образец такого изображения открыл Бозио на одной таблетке из слоновой кости, хранящейся теперь в Ватиканском музее: он относится к IV в., к тому же времени относятся изображения на пяти саркофагах Латеранского музея, открытых Боттари, далее в катакомбах Домитиллы — изображение V—VI вв. и в катакомбах Понтиана. Затем тип этот проходит без значительных перемен в мозаиках римских и равеннских. Он удерживается в средние века, с некоторыми изменениями, в миниатюрах греческих, начиная с Россанского кодекса (VI в.) и западных, в мозаиках византийских и в других произведениях искусства. Определенность его объясняется из основного иератического принципа византийской живописи, не допускавшего произвольных изменений, а широкое распространение его на Западе указывает на высокое положение византийского искусства в средние века даже и в Западной Европе.
Как сложился в иконографии этот тип? Представляет ли он собой действительно точное изображение Богочеловека, Его портрет, или же только идеальное воспроизведение Его внешнего образа на основании каких-либо иных данных, помимо портретности? Отмеченная нами сейчас определенность в этом типе, по-видимому, наводит на мысль о его портретности, однако же, пересматривая относящиеся к лицу Иисуса Христа сведения древних церковных писателей и отцов церкви, мы замечаем, что они значительно различаются между собой и даже представляются противоположными. Одни из них утверждают, что древность не знала портретных изображений Иисуса Христа. Такой отзыв принадлежит Ири-нею Лионскому, ту же мысль подтвердил Блаженный Августин, заметив, что христиане изображают Иисуса Христа различным образом, каждый по-своему. Патриарх Фотий (IX в.) приводит тенденциозный вопрос иконоборцев: каков был образ Иисуса Христа? Таков ли, как изображают его римляне, или как индейцы, греки, египтяне? Греки полагали, будто Спаситель пришел на землю в их образе, римляне утверждали, что Он имел римское лицо, индейцы — индейское, эфиопы — эфиопское.
Как бы ни смотрели на этот вопрос, однако несомненно, что и при общеизвестности византийского типа Иисуса Христа допускались в нем национальные оттенки, как это можно и теперь наблюдать, например, в старинных миниатюрах сирских и коптских и даже в новейшем искусстве тех же сирийцев, коптов, армян, американских негров. Любознательные умы древних определяли образ Иисуса Христа на основании следующих данных. Одни из них в основу этого определения полагали пророческие слова Исайи: "несть вида Ему ниже славы: и видехом Его, и не имяше вида, ни доброты: но вид Его бесчестен, умален паче сынов человеческих" (Ис., LIII, 2—3), и сообразно с тем представляли Иисуса Христа невзрачным и малорослым. Таково было мнение Иустина Мученика, Климента Александрийского и Тертуллиана. Поэтому Цельс в своих спорах с христианами ставил им в упрек, что Христос, по их словам, был мал и невзрачен, между тем как, соответственно своему значению, Он должен бы быть совершеннейшим из всех людей даже и по внешности.
Далее, Ориген писал, что Спаситель не имел определенного вида, но представлялся каждому соответственно личному расположению его духа. Напротив, Иоанн Златоуст, основываясь на словах 44-го псалма "красен добротою паче всех сынов человеческих, излияся благодать во устнах Твоих", считал Спасителя прекрасным по виду, и пророчественные слова Исайи: "несть вида Ему..." объяснял в применении к положению Иисуса Христа во время Его страданий. Того же мнения держались Григорий Нисский, Амвросий Медиоланский, Блаженные Феодорит и Августин. Подобное разнообразие отзывов едва ли было бы возможным, если бы древность знала портретные изображения Спасителя. Были уже в древности попытки найти хотя бы одно из таких портретных изображений, но они не имели успеха. Известно, что Констанция, сестра императора Константина Великого, искала такой портрет и обращалась с просьбой о том к Кесарийскому епископу Евсевию, прося его содействия, но Евсевий отказал на том основании, что таких портретов нет. Правда, в VII книге своей Церковной Истории тот же Евсевий передает в виде слуха о том, что в его время существовали какие-то изображения Иисуса Христа и апостолов Петра и Павла, но он лично не придает им важности. Независимо от личного тенденциозного взгляда Евсевия на этот предмет, данные эти все-таки имеют свое значение.
Ввиду сказанного нужно предполагать, что портретное изображение Спасителя не было общеизвестным и что иконографический тип Его есть идеальное воспроизведение внешнего вида Иисуса Христа, каким Он являлся в сознании богословов и художников того времени. Когда определились достаточно основные положения христианства и настала пора самобытного внешнего выражения их в искусстве, то первоначальные классические формы изображения Иисуса Христа были признаны неудобными. Эти формы были рассчитаны на изящество внешнее, но они не выражали сполна христианского понятия о лице Иисуса Христа. Лицо Иисуса Христа соответственно понятиям христиан должно было выражать собою красоту нравственную, но не физическую, а потому изображение Его в виде зрелого мужа с приятною, но вместе и строгою физиономиею было пригоднее, чем изображение Его в виде цветущей молодостию античной фигуры.
Новая форма в одно и то же время была и красива и отражала внутреннее величие Богочеловека. Начиная с IV в. тип этот все более и более укрепляется в христианском искусстве и наконец становится неизменным. На него христиане смотрят как на действительный портрет Спасителя и по нему составляют описания внешнего вида Иисуса Христа. Заслуживает особого внимания описание этого вида, принадлежащее Иоанну Дамаскину. Иисус Христос, по словам Дамаскина, был высок и строен, имел прекрасные глаза, прямой нос, вьющиеся волосы, черную бороду, голову, склоненную несколько вперед, цвет тела желтоватый, как пшеница, подобно Своей Матери, сросшиеся брови.
Сходными чертами описывает этот тип другой христианский писатель XIV в. Никифор Каллист: по словам его, Христос был прекрасен лицом, имел рост около семи пядей, волосы русые, не особенно густые, брови черные, не особенно наклонные, глаза русые и веселые, нос длинный, бороду недлинную, волосы длинные, шею наклоненную, лицо круглое, подобно Матери Своей, выражение безгневное, важное и умное... во всем подобен Своей Матери. [...]
Все страны, принявшие из Византии христианство или только находившиеся под влиянием ее культуры, усвоили себе этот образ Спасителя: его мы встречаем у славян, сирийцев, коптов, армян, грузин, и если в чем проявляются национальные особенности в отношении этого образа, то лишь в некоторых оттенках выражения лица и главным образом в глазах, общие же формы его остаются неизменными. Даже в западной иконографии, несмотря на ее обособленность от восточной с XIII в., тип этот пережил эпоху Возрождения, памятную своим разрушением византийских художественных идеалов и форм. Лучшие художники XV—XVII вв. в Италии удерживали основные черты этого типа и лишь идеализировали его сообразно своим художественным вкусам; немецкие и нидерландские художники также полагали его в основу своих произведений. Можно сказать вообще, что тип этот находил благосклонный прием у художников идеального направления, которые в своих произведениях стремились к выражению глубокой религиозной идеи. Наоборот, те из них, которые приносили художественный идеал в жертву натурализму, утратили чувство понимания этого типа и заменили его новым, неизвестным христианской древности. Эти новые типы, впрочем, никоим образом не могут идти в сравнение с типом древним; основная черта их заключается в том, что они низводят Богочеловека в ряд обыкновенных смертных и наделяют его всеми признаками человеческого страдания и беспомощности, особенно в моменты Его страданий. Но насколько такой натурализм уместен в применении к изображениям обычного характера, настолько же он унижает Божественное Достоинство Спасителя. Долг новейшего художества не изменять и искажать древний тип Иисуса Христа, но поддерживать его и сохранять.