Форум атеистов Рунета

Средства производства и производительные силы. Это базис.

Туда же. Пока шла экспансия и почти дармовое получение ресурсов, можно было себе много позволить. А потом всё — самим надо работать.

А я, милостью Божьей, православной веры христианин, а значит махровый материалист. Мы живём в грехопадш, что мы живём в грехопадшем мире, означает наличие постоянно демографического давления при ограниченных ресурсах, что требует постоянной интенсификации производства этих ресурсов.

10 Вор приходит только для того, чтобы украсть, убить и погубить. Я пришёл для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком.
Евангелие от Иоанна 10 глава — Библия: https://bible.by/syn/43/10/#10

Мы живём в грехопадшем мире. А это означает, что поведение людей определяется не разумом, а страстями, что обязан учитывать всякий политик, который должен наполнять желудки граждан,

6 век и 16й. вроде особой разницы в производительных силах нет, производственные отношения примерно те же. Ну ранний феодализм, поздний. Вместо барщины оброк. И вдруг всплеск наук, культуры. Куча изобретений.

Во главе въезжающего в Кромолин отряда рыцарей и конных арбалетчиков ехал мужчина с крупными чертами лица и широкими как двери кафедрального собора плечами, одетый в великолепные, сильно позолоченные миланские латы. Конь рыцаря, огромный вороной, тоже был покрыт броней: голову ему защищал chamfron, то есть налобник, шею — пластинчатый crinet.
Хайн фон Чирне, — удивленно сказал Отто Глаубиц. — Смотрите, какая у него миланеза[281]. Чтобы я сдох — это стоит никак не меньше сорока гривен.

Дописав письмо, он, лукаво сощурив глаза, вручил его пилигриму со словами:
— В городе Лестере всем известен богатый еврей Кирджат Джайрам из Ломбардии. Передай ему это письмо. У него есть теперь на продажу шесть рыцарских доспехов миланской работы — худший из них годится и для царской особы; есть у него и десять жеребцов — на худшем из них не стыдно выехать и самому королю, если б он отправился на битву за свой трон. По этой записке он даст тебе на выбор любые доспехи и боевого коня.

Три четверти моих прихожан, — пробормотал плебан Гранчишек, — люди не очень смышленые, я бы сказал, pro maiore parte illiterati et idiote[123]. Но остается еще одна четверть. Те, которым я никак не могу вещать то, что требует курия. Конечно, я говорю, что гуситы — еретики, убийцы и вырожденцы, а Жижка и Коранда — воплощения дьявола, преступники, вероотступники и развратники, что ждет их вечное проклятие и адские муки. Но я не могу говорить, что они поедают младенцев. И что жены у них общие…

— Ты не понял? — резко прервал его каноник. — Ты не понял моих слов, плебан? Roma locuta! А для тебя Рим — это Вроцлав. Ты должен говорить то, что тебе велено, проповедник. Говорить об общих женах, о поедаемых новорожденных, о живьем сваренных монахинях, о содомии, о том, что у католических священников вырывают языки. Если тебе прикажут, ты будешь говорить пастве, что от комунии из гуситской чаши у причащаемых растут волосы во рту и собачьи хвосты из задниц. Я вовсе не шучу, ибо я видел соответствующие письма в епископской канцелярии. Впрочем, — добавил он, с легким сожалением глядя на съежившегося Гранчишека, — откуда тебе знать, что хвосты у них не растут? Ты что, бывал в Праге? В Таборе? В Карловом Градце? Принимал комунию sub utraque specie?

— Нет! — чуть не подавился воздухом плебан. — Ни в коем разе!

— Вот и очень даже хорошо. Causa finita[124]. Аудиенция тоже. Во Вроцлаве скажу, что тебе достаточно было указать, и больше с тобой хлопот уже не будет. А теперь, чтобы ты не думал, будто приезжал напрасно, исповедуйся моему исповеднику. И покайся, как он тебе укажет.