Форум атеистов Рунета

Прометей был величайшим благодетелем человечества. Так почему же в античном мире не назвали по нему ни единой звезды (орел, что клевал ему печень, заслужил эту честь!), почему нет ни храма, ни хотя бы жертвенника или источника, рощи, посвященных его памяти? А между тем огромное звездное небо полным-полно совсем незначительными подчас персонажами мифологии и легенд, некоторым же звездам и вовсе достались названия тех или иных предметов обихода.
Прометей спрятал болезни и беды в крепко запертом ящике, когда же – не по его вине – они были высвобождены и обрушились на нас, даровал нам огонь и ремесла, чтобы спасти наш беззащитный род, затерянный среди более приспособленных к самообороне обитателей Земли.
Но в честь Прометея, величайшего благодетеля человечества … памятников не сооружали и не совершали ему жертвоприношений.
Так почему же нет святилища Прометея, почему не он бог из богов, почему он и не был никогда объектом религиозного поклонения?
. . . . . . . .
Прометей знал, что он дает человеку, вручая ему огонь, а с ним и ремесла. И, не будем наивны, Зевс тоже так или иначе знал, за что он карает Прометея столь жестоко. Теперь, прикованный к скале, Прометей, конечно же, думал – должен был думать, не мог не думать – о том, о чем, вероятно, и не помышлял, совершая свой акт: владея огнем и ремеслами, человек станет подобен богам. Прошу прощения за избитую формулировку! Я трактую eе так: не уподобится им качественно, но станет таким же могущественным. "А если так, пусть прилетает орел, пусть клюет мою печень, – думал Прометей, – долго это не продлится. Огонь уже в руках у людей, и боги не властны тут что-либо изменить. Близится время, когда человек станет могущественным с помощью огня и ремесел, которыми одарил его я, станет могущественным, как боги. И тогда он придет и освободит меня".
Даже мало-мальски логически мыслящий человек в силах проследить до этого момента рассуждения Прометея, а также понять, что за ними не таилось никакой задней мысли, вроде такой, например: "А когда придет время и человек освободит меня, тогда уж я стану его, человека, богом". Будь такое честолюбие свойственно Прометею, он сумел бы настоять хотя бы просто на своем праве первородства, кстати, провозглашаемом и защищаемом Зевсом. Будь такое честолюбие свойственно Прометею, он принял бы участие в восстании против Олимпа. И, между прочим, восстание в этом случае могло бы окончиться совершенно иначе!
. . . . . . . .
Странное это явление. В ком затаенно, по необходимости подспудно, дремлет жажда власти (а таких – подавляющее большинство), тот вообще этому не поверит. А между тем можно привести немало примеров подобного равнодушия к власти, причем со стороны людей, которым достаточно было протянуть руку, чтобы ее получить. Взять хотя бы Исава: продал свое первородство за миску чечевичной похлебки – и даже ухом не повел! А тот же Геракл!.. Нет, стремление властвовать над людьми не есть отличительная особенность, природное свойство человека. Да и бога, кажется, тоже. Так что стоит над этим поразмыслить.

– Как дела?
– Спасибо. Вот, умираю.
– Ну, что ты, право, уж сразу...
– Оставь, Афина! Собственно, это почти все равно. Я умираю. Взгляни на мое лицо: нос вытянулся, черты одеревенели, стали как чужие, позднее Гиппократ так все и опишет. Мне осталось, думаю, несколько часов.
– Боишься?.. Что оно такое?
– Долгий миллион лет и я очень хотел узнать это. Нет, не боюсь. Скорее сказал бы: мне любопытно. И еще, я очень устал. Смерть – это хорошо. Большая привилегия человека. Полное отпущение. Жаль, что не знал этого раньше. Я ведь учил их только жить.
– И они научились?
Прометей не ответил. Афина болезненно улыбнулась:
– Мой старый друг! Признайся: тебя несколько... гм... освистали. Ты забыл, что здесь – их сцена.
– Я старался держать себя, как все люди. Как любой из них.
– Не думай, что они это высоко оценили. Как сказал однажды тот картежник своим партнерам: "Что ж это за бог, ежели он к нам спустился?" Они ждали от тебя божественных представлений. Ты творил чудеса?
– Ну что ты в самом деле!
– Может, ты утерял способность творить чудеса?
– Я мог бы смешать раздробленный в порошок древесный уголь, серу, селитру и с громом и молнией взорвать Львиные ворота. Для них, знаю, это было бы чудо, Но я же не ярмарочный фигляр!
– Прошу тебя, дорогой, успокойся!.. Скажи, ты им пророчествовал?
– Ну конечно. Если спрашивали, пророчествовал безотказно.
– Но они не считали это пророчеством, верно? Ибо ты говорил только то, что можно рассчитать наперед.
– А что мне было им говорить? Врать, что ли?
– Нужно говорить то, что они хотят услышать, И как можно двусмысленнее. Однозначных и точно обоснованных предсказаний они не разумеют... А что ты сделал дурного?
– Дурного я не делал. Правда, и хорошего тоже. Я понял, что здесь, среди людей, это невозможно. Но можно из двух вариантов выбрать лучший. Это меня Геракл надоумил, который причислен к сонму богов.
– Но заметь, Диоскуры тоже причислены к сонму богов! Хотя они-то, если имели выбор, делали всегда худшее. Самое худшее! Не доверяйся же людям, тому, кого они именуют сегодня богом.
– Самое худшее? Нет, самое худшее делают здесь царедворцы, те, что ничего не делают. Предаются праздности... Ничего не делать – вот это самое худшее. Уклоняться, не быть ни за что в ответе – это разложение, гниение заживо...
– А ты что делал?
– Что удавалось. Ремеслом своим занимался. Ну, одним из ремесел.
– Ковал оружие.
– Только оборонительное. Художественное литье, поковка...
– А Кузнец продавал втридорога. Еще бы – "божественная работа". Твое имя стало маркой.
– Неважно, Я старался, насколько мог, работать красиво.
– Этот щит, что выставлен сейчас у Кузнеца и который скоро купит для своего сына Фетида, думаешь, они замечают, что он прекрасен? Может, и Ахилл не заметит, когда получит его. Но что он дорогой – видят все. Если же дорогой, значит, ценность!
– А вот сейчас, Афина, ты, по-моему, слишком уж принижаешь человека. И на этот раз именно ты забыла, что это все-таки греки!
– Я думаю, Прометей, тебе следовало сотворить дурное дело.
– Что?
– Да, дурное. Что-нибудь очень дурное. Чтобы после того уже совершить и действительно хорошее. Ты – Даритель огня. Почему ты не поджег дворец, да так, чтобы все в нем сгорели?
– Глупости говоришь, Афина! Тех, кто оказал мне гостеприимство?..
– Что станется с Элладой?
– Ты сама сказала. На столетия погрузится во тьму и запустение.
– Почему не устроил ты что-то ужасно кровавое и злое, чтобы помешать великоахейским замыслам?
– Ценою ужасно кровавого и злого?!
После короткой паузы Афина проговорила:
– Ты прожил здесь почти двадцать лет... Скажи, ты все еще любишь человека?
– Я опять сделал бы для него то, что однажды сделал.
– Это уклончивый ответ, Прометей. Вижу, ты выучился у них дипломатии.
Прометей утомленно молчал.
– Ну, хорошо, – заговорила Афина. – Не печалься, друг мой. И главное, не удивляйся своей судьбе среди них! Попробуй думать, как они. Что делать людям с добрым богом? Все свое ты им отдал, отдал даже то, что тебе не принадлежало, за что и поплатился жестоко, бедный мой друг. Всякий раз, завидев тебя, они вспоминали, что обязаны тебе благодарностью. Собственно говоря, я их понимаю: ощущение не из самых приятных... Ты слышал, как они называют благочестивых людей? Богобоязненный! Понимаешь! Бо-го-бо-яз-нен-ный! Но тебя-то чего бояться? А если они тебя не боятся, откуда им знать, что ты – бог? Видишь ли, дорогой друг, я, к сожалению, до некоторой степени твоя ученица, но однажды и я вынуждена была устроить для них крупный спектакль – показать себя, так сказать, во гневе: обратила Арахну в паука. Если бы я не совершила по крайней мере этого одного злодейства, люди бы на меня даже не... Чуть не выразилась... Бог оттого и бог, что обижает, ранит, казнит... Думаешь, мне по нраву папашины штучки?! Старый мошенник. Вообрази, в последнее время еще и пить пристрастился. Да как! Эту милую Гестию попросту выставил с Олимпа, ко второразрядным богам отправил, чтобы освободить место своему собутыльнику Дионису! Я понимаю тех, кто возмущается, кто оплакивает старые Кроновы времена, иной раз, можешь себе представить, даже климактеричке Гере сочувствую. Говорю, я вовсе не так уж восхищаюсь папашей. Но править – это он умеет! И я признаю: править можно только так. Чтобы в руке перун и нрав – неисповедимый. Понимаешь?! Иной раз, хоть за усы его дергай, и вдруг, за какой-нибудь пустяк, да вот, как тебя... Но ты... ты всегда был людям понятен – постоянно, надежно добр. Так не удивляйся, если однажды твое имя и для марки перестанет им годиться. Если изделия рук твоих назовут работой Гефеста. Потому что для них ты – ненастоящий бог.
Прометей задумался.
– Скажи, – проговорил он наконец, – я вот часто ломал себе голову... что, собственно, говорит Старик про то, что я освободился?
Афина рассмеялась.
– Делает вид, будто ничего об этом не знает. Один раз, один-единственный раз, только буркнул: "Вот и ладно! Это будет для него похуже, чем скала, клянусь Стиксом".
Огромным напряжением воли, из последних сил Прометей приподнялся на локте.
– Я не слеп и не глуп оттого лишь, что я – добрый бог! Скажи ему, Афина! Я вижу Микены, вижу отвратительное это болото, и кровожадную ярость человека, и его подлые задние мысли, вижу жажду власти, жадность к деньгам, зловонную проституцию плоти и духа, вижу, что всеми правит здесь хитрость и страх. Но ты скажи Зевсу, Афина: однажды человек изобретет громоотвод! Да-да! Ты меня понимаешь?! Громоотвод! И тот человек уже не будет... Тот человек не станет...
Он упал, жизнь его покинула.
Афина же долго смотрела на него с улыбкой. "Мой дорогой старый друг", – прошептала она и легкими тихими поцелуями закрыла глаза умершего.

... не ведали, что творили суровые римляне, сокрушая спесивую Иудею и сметая навечно с лица земли еврейский храм. Так наивный и измученный болью человек давит гнойную флегмону, и зараза разносится по всему организму. Ибо еврейское рассеяние по миру можно справедливо считать инфицированием человечества.

Ибо к тому времени, отравив мир своим способом выражения Слова, и тем самым преодолев иммунитет человечества к своему влиянию – этот своеобразный и всемирный СПИД древности, – евреи уже создали своего бога «для внешнего употребления»: еврейского бога для всех неевреев.

Когда ты раскрываешь Библию или входишь в христианский храм – задумайся же, что ты читаешь и кому ты молишься; несчастный ты человек.

Еврейкой был рожден Иисус, и обрезана была его крайняя плоть на восьмой день по еврейскому закону, и гражданином был он еврейского государства. Евреи воспитывали его, и еврея называл он своим земным отцом. Еврей крестил его, и евреям он проповедовал. Евреями были святые апостолы, и еврей Петр заложил первый всемирный христианский храм. И еврейскими именами стали называть с тех пор люди детей своих. Иоанн и Мария – еврейские это имена.

И был рожден этот «бог для всех», бог для всеобщего пользования – от бога собственно и только еврейского, бога для пользования внутреннего. И ведь говорят вам, говорят толкователи, что Бог-Создатель, Отец, и Бог-Сын – две ипостаси одного и того же, и, стало быть, молясь Иисусу, вы тем самым молитесь и другой Его ипостаси, Яхве! – но не хотят задумываться над этим наивные и жаждущие веры люди.

Несколько веков сопротивлялся Рим иудейской заразе в христианском обличии. И таково необоримое коварство этой заразы, что римляне, верные богам своих предков, преследовали и травили римлян же, все более охватываемых верой в бога еврейского производства. Верой в бога смирения, покровительствующего в первую очередь рабам и беднякам, убогим и сирым. Нищих духом и плачущих объявил он блаженными, и велел подставлять обидчику щеку для удара.

А для себя оставили евреи законы своего бога: око за око и зуб за зуб.

Евреи пропагандируют легенды о своих страданиях, причиненных христианами. Но попробуйте сравнить: сколько христиан истребили друг друга во имя бога, данного им евреями? Сколько детей погибло лишь во время Крестовых походов детей? Сколько миллионов «протестантов» приняло мученическую смерть от «католиков»? а ведь они исповедовали веру в одного и того же бога! Весь цвет европейского рыцарства сложил головы под лозунгами веры в Иисуса и Марию!.. Вчетверо сократилось население несчастной Германии за сто лет гражданских войн «реформации» христианской веры.

Ради чего миллионы европейцев веками гибли под мечами мусульман, покинув свои очаги и семьи для вящего торжества дела Иисуса, сына еврейки и еврея самого?

А вы повторяете об экономическом засилье евреев… Это мелочь, следствие, верхушка айсберга. (Айс-берг… «Ледяная гора». Вот – их сердце.)

И смертоносная мудрость древнего и страшного иудейского племени сказалась даже и прежде всего, быть может, в том, что они всегда были готовы обрести власть над миром и остальными народами даже ценой собственных страданий и ненависти к себе. Чтобы вера была крепкой и победоносной, объединяющей народ, – народу необходим постоянный враг, враг внутренний, который всегда рядом, инородный элемент в собственном теле. В противопоставлении себя чужаку рождается нация как единое целое.

И ненавидя евреев – народы ненавидят их во имя еврейской веры, молясь еврейскому богу, имя которого записано еврейскими буквами. Таков был сакраментальный тысячелетний расчет.

Почему за две тысячи лет евреи не растворились в многочисленных и сильных народах, среди которых жили? Потому что народы эти исповедовали веру, исторгнутую евреями из своего лона для внешнего применения. И рассчитано вызванная ненависть скрепляла еврейский народ в нерасторжимое и крепкое целое – так давление в сотни атмосфер превращает мягкий графит в искусственный алмаз...