Форум атеистов Рунета

Теоретически, конечно, такое возможно.

Что было делать Айташу? Лучшим выходом было оставить всё, как есть и делать вид, что всё в порядке. А что бы Вы сделали в такой ситуации, дорогой читатель?
Айташ и Далара жили вместе, ходили на работу и гулять, ходили в гости, принимали гостей у себя. Но за их спиной всё чаще шушукались: «Динара до сих не беременна. Почему?» Одни думали, что что-то не так с Айташем, другие – что дело в самой Диларе.
Однажды к ним в гости пришёл Оз. У Айташа отношения с родственниками жены были натянутыми, ну, а Дилара, конечно, обрадовалась приходу дорогого братика.
После ужина, когда Дилара пошла мыть посуду и мужчины остались наедине, Оз сказал:
– Айташ, нам надо поговорить.
– Да, Оз, я тебя слушаю.
Айташ сразу понял, о чём пойдёт разговор.
– Прости за неудобный вопрос, но как вы намерены жить дальше?
– Так же, как и живём.
– Также… Люди болтают о вас много. Мне плевать на сплетни. Поболтают, да заткнутся. Но на судьбу сестры, извини, мне не плевать. На дом вам дали условно-безвозвратную ссуду. И если к 29 октября у вас не родится ребёнок, то ссуду придётся возвращать. Сегодня 25 июня, а никаких признаков беременности у Дилары нет. Ты собираешься делать ребёнка по ускоренному методу, за четыре месяца?
Айташ молчал.
– Дом стоит дорого. Я даже не знаю, сколько. А ссуду придётся возвращать с процентами. И как ты собираешься её возвращать?
– Я работаю. Дилара тоже.
– Работаете… Ты представляешь, сколько дом стоит? Ну, понятно, что всю сумму сразу выплачивать не придётся. Назначат какой-нибудь ежемесячный платёж. Можешь не сомневаться, не маленький.
– Могу снова поехать в Стамбул. В порту заработки высокие.
– И чтобы Дилара сидела видела мужа раз в месяц? Бедная моя сестра! Ну, вот забрал ты её у Гохана. И дальше? А осталась бы она женой Гохана, была бы до конца жизни обеспечена.
– И что же ты предлагаешь? – с сарказмом спросил Айташ, – Вернуть её Гохану?
– Моя сестра не чемодан, чтобы таскать её туда-сюда. Уж взялся заботиться о женщине – будь любезен! Или уже передумал?
– Нет, не передумал.
Это хорошо, что не передумал… Послушай, Айташ! Я пришёл не для того, чтобы испортить тебе настроение. Я хочу предложить тебе реальный выход их сложившейся ситуации.
Айташ посмотрел на шурина с интересом:
– Я слушаю.
– В Западной Германии сейчас очень нужны рабочие руки. Немцы с радостью берут турок. Устроиться там проще простого. Тем более, ты работал в порту. Тебе с руками оторвут. А жизнь в Германии куда лучше. Всё же, Европа. И, учти ещё один момент: в Германии – наука сильна. Можешь не сомневаться, там ищут средство от болезни фламо. И когда найдут, жители Германии, конечно же, получат его раньше, чем жители Турции. Вот мы решили туда поехать. Всей семьёй. Поехали с нами Мне кажется, для всех это будет наилучшим выходом.
– Да… Неожиданный поворот.
– В общем, подумай, посоветуйся с Диларой, с родными.
Через 3 месяца Айташ и Дилара вернули дом государству, а в декабре 1962 вместе с родственниками, ступили на землю Германии.

Бетти шла по саду. Никогда ещё Бетти такого сада не видела. Сад был изумительно красив. Знакомые деревья – сосны, ели, кипарисы, араукарии, эвкалипты чередовались с другими, названия которых Бетти не знала. А, надо сказать, в растениях Бетти разбиралась. Море цветов. В основном, розы. Но и много других: пионы, анютины глазки, цикламены и, опять-таки, цветы, которые Бетти не могла определить. Кто-то другой бы не обращал внимания, но не Бетти. И даже любуясь садом, она про себя отмечала: «Вот это бугенвиллия, вот это – жакаранда, а это… Это не знаю, что» Сквозь густую зелень пробивались солнечные лучи. Лёгкий, приятный ветерок доносил ароматы цветов. Пели птицы. Бабочка села на цветок, передохнула и полетела дальше. Вдали слышался плеск воды. Бетти пошла на этот звук и вот из-за зарослей перед её взором открылся великолепный хрустальный водопад. Бетти стояла, зачарованная этим зрелищем. В озере, в которое падал водопад, плескались золотые рыбки, причём не маленькие, как в аквариуме, а каждая размером, так, с котёнка. Плавали уточки. Но надо было идти дальше. И Бетти пошла дальше по тропинке.
Бетти вышла на полянку и там увидела ЕГО. Это был Майкл. Майкл Джеферсон. Красавчик Майкл. Майкл, при появлении которого Бетти всегда отводила глаза, и краснела и понимала это, и старалась не краснеть. А он никогда не смотрел на неё. Как странно. Прошло десять лет… нет одиннадцать, а Майкл ни капли не изменился и выглядел сейчас как школьник.
На сей раз он глядел на неё во все глаза. И глядел влюблённо. Взгляд – прямо как в кино.
– Я люблю тебя, и всегда любил только тебя! – сказал Майкл.
– И я тебя, – прошептала Бетти.
Откуда-то сверху вдруг зазвучала красивая музыка.
Бетти и не заметила, как оказалась без одежды. Они легли на траву, которая показалась мягкой, как кровать. И их тела слились.
Они ласкали друг друга, шептали друг другу нежные слова, вновь и вновь признавались друг другу в любви. И в какой-то момент Бетти сказала:
– Не могу больше! Давай!
И почувствовала, как его стебель пульсирует в ней, выбрасывая фонтаны горячей жидкости. И через мгновение Бетти кончила сама…
Они лежали, обнявшись, и казалось, время остановилось.
Вдруг музыка затихла. Несколько секунд тишины. А потом заиграла другая музыка. Тоже красивая, но совсем в другом ритме. Марш. Бодрый такой. Под него хорошо делать утреннюю гимнастику.
И откуда-то, наверное, с неба раздался голос:
– А сейчас вы проснётесь. Вы бодры, здоровы. Закройте глаза и откройте их снова.
Бетти подчинилась. И проснулась. Она лежала на двуспальной кровати в большой комнате с высоким потолком. Стены комнаты были облицованы белым кафелем. Вдоль стен стояли какие-то приборы. Бетти была совершено обнажена, а рядом с ней лежал и недоуменно моргал глазами не красавец Майкл, а совершенно незнакомый мужчина, негр. Тоже совершенно голый. Бетти никогда не была расисткой. Ну, негр, так негр. Но негры бывают изумительно-красивыми, с атлетическими фигурами. А этот – замухрыжка какой-то. А возле кровати стояли двое: мужчина лет пятидесяти и молодая женщина, лет двадцати пяти. Оба – в белых халатах. Мужчина улыбался.
– Ну, поздравляю! Всё прошло, как надо, – сказал мужчина. А теперь познакомьтесь. Бетти – это Роб, Роб – Это Бетти. И тут Бетти всё вспомнила. Ну, да, конечно! Она же согласилась быть добровольцем в поисках способов лечения фламо. Человек в белом халате – мистер Тоцки. Он говорил, что попробует использовать для борьбы с болезнью гипноз, внушив, что перед человеком находится предмет его любви. В результате, если эксперимент пройдёт удачно, возможно, произойдёт зачатие. А девушка в белом – его ассистентка. А негр, ясно, участник эксперимента. В контракте был пункт, что пары создаёт мистер Тоцки и никаких претензий по поводу «Мне партнёр не понравился» быть не должно.
– Надеюсь, всю будет хорошо. Спасибо всем! Одевайтесь, идите домой, ну, или гулять. Предлагаю вам в честь знакомства… ну, сходить куда-нибудь, провести вечер вместе. Только без алкоголя. Нам нужен здоровый ребёнок. Завтра в 11:00 жду вас здесь же.

Бетти ушла одеваться в другую комнату. К предложению Тоцки она отнеслась как к шутке. Однако, на выходе из лаборатории её уже ждал Роб.
– Пошли? ¬– спросил он. Бетти пожала плечами.
– Ну… пошли…
Вечер у Бетти был свободный. Почему бы и не провести его с этим Робом?
Они гуляли по Бродвею, зашли в кафе. Таблички «Только для белых» давно сняли, но некоторые косились на смешанную пару.
Роб оказался, в общем, неплохим парнем, вежливым, начитанным. Как и она, Роб любил цветы. Им нравились одни и те же музыкальные группы. Кроме того, Роб был остроумен и вскоре Бетти поймала себя на том, что он перестал казаться ей таким уж некрасивым. И всё время Бетти волновала мысль: вот с этим человеком она была сегодня в постели и занималась любовью. И ей было хорошо, как никогда. А сейчас он сидит напротив, одетый и они беседуют об Эйнштейне. А интересно, как с ним без гипноза? И эта мысль не давала ей покоя. Она чувствовала… Представьте себе, она чувствовала, что хочет Роба. Ужасно хочет. И когда Роб проводил её до дома она сказала:
– Знаешь, что? Пошли ко мне.
На следующее утро, придя в лабораторию, Бетти и Роб очень удивили мистера Тоцки сказав, что гипноз им больше не нужен.

Отблески света факелов плясали по стенам и потолку. И не нужно было много воображения, чтобы представить, что это не заброшенная ферма в окрестностях Ботропа, а настоящий старинный замок. Распятье на стене усиливало впечатление. В помещении находилось шестеро молодых людей. Пятеро сидели за столом, покрытым тёмно-бордовой скатертью, шестой стоял поодаль. На столе лежали Библия, исписанный лист бумаги и брошка в виде саламандры. Юноши были одеты в чёрное. Всего-навсего чёрные рабочие халаты, но в колышущемся свете факелов, легко было вообразить, что это – старинные одежды.
Во главе стола сидел молодой человек постарше. Ему было на вид года двадцать четыре. В прочем, почему «на вид»? Ему действительно было двадцать четыре года.
– Рудольф, ты высказал желание стать членом ордена Чёрной Саламандры? – сказал сидевший, во главе стола.
– Да, магистр! – ответил тот, что стоял перед столом.
– Твоё решение добровольно?
– Да, магистр!
– Твоё решение твёрдо?
– Да, магистр!
– Готов ли ты связать всю жизнь с нашим орденом?
– Да, магистр!
– Готов ли ты служить ему самоотверженно и бескорыстно?
– Да, магистр!
– Готов ли ты хранить тайны ордена?
– Да, магистр!
– Готов ли ты беспрекословно выполнять приказы руководства Ордена?
– Да, магистр!
– Готов ли ты, в случае необходимости, отдать жизнь за орден?
– Да, магистр!
–Ты христианин?
– Да, магистр!
– Любишь ли ты Господа Бога нашего?
– Да, магистр!
– Соблюдаешь ли ты христианские заповеди?
– Да, магистр!
– Чтишь ли ты отца и мать своих, как положено христианину?
– Да, магистр!
– Но при этом, что тебе дороже, отец и мать или наш орден?
– Орден, магистр!
– На что ты готов пойти, во имя интересов ордена?
– На всё, магистр!
– Пока обряд посвящения не проведён, ты можешь передумать. И если ты передумаешь, то на тебе остаётся только одна обязанность: сохранить в тайне всё, что увидел и услышал здесь и всё, что ты знаешь об ордене. Хочешь ли ты уйти сейчас и отказаться от посвящения?
– Нет, магистр!
– Тогда произноси слова клятвы!
Юноша взял со стола листок бумаги, подошёл к факелу поближе и стал читать:
– Я, Рудольф Херцфельд, вступая в орден Чёрной Саламандры клятвенно заверяю, что моё имя подлинное, что я христианин, не еврей, не мусульманин, не коммунист и не социалист. Перед Богом, магистром и рыцарями ордена я клянусь самоотверженно и беззаветно служить ордену, беспрекословно выполнять приказы магистра и начальников, которых он надо мной поставит. Клянусь свято хранить тайны ордена и не выдать их никому даже под пытками. Клянусь посвятить свою жизнь служению ордену, а при необходимости отдать её за орден. Если я нарушу клятву, пусть меня и всех моих родных покарает Бог руками рыцарей ордена. И да пребудет с нами благословение Божие. Аминь.
– Целуй Саламандру!
Рудольф подошёл к столу, взял с него брошку, изображающую означенное земноводное, поцеловал её и положил её на место.
– А теперь – расписывайся!
Магистр протянул Рудольфу булавку. Рудольф уколол себя в палец, аккуратно окунул в капельку крови стальное перо и расписался под клятвой.
Магистр вышел из-за стола. Рудольф встал на одно колено. А магистр достал пистолет и легонько ударил Рудольфа сначала по левому плечу, потом по правому.
Вместо замка – заброшенный свинарник, вместо старинных одежд – чёрные рабочие халаты, в качестве символа – сломанное женское украшение. А вот пистолет был настоящий, восьмизарядный «Вальтер Р-38». При том, заряженный.
– Обряд завершён, – сказал магистр, – Рудольф, теперь ты – один из нас. Предлагаю выпить за это.
Со стола убрали предметы, связанные с посвящением и рыцари ордена стали выставлять на стол бутылки с пивом, выкладывать колбаски, хлеб и другие угощения.

Хельмут Браун был заурядной, можно сказать, серой личностью. Неправильно было бы сказать, что он старался быть «как все». Стараться ему не приходилось. Он просто был «как все». Для него это было состоянием единственно возможным, как для рыбы – пребывание в воде. Причём в отличие от многих реальных представителей подводного мира, рыба по имени Хельмут Браун всегда плыла по течению. Жил Хельмут в Кёнигсберге, служил клерком в конторе, любил пиво с сосисками, футбол, голосовал за национал-социалистов, а когда его мобилизовали, пошёл на фронт и 24 августа 1941 под Лугой отдал жизнь за родину и фюрера. Но два раза в жизни он соригинальничал: в 1939 и в 1941, когда давал имена своим детям. Старшего он назвал Пауль. Имя это, в те времена, давали новорождённым редко. Но так звали отца Хельмута. В прочем, это ещё цветочки! Младшего сына он назвал Зигфрид. А этим именем в Германии новорождённых практически уже не называли. Ну, это, как если бы в Советском Союзе в те же годы мальчика назвали бы Ярополком. Вот любил Хельмут Вагнера! Что поделаешь? Все мы знаем, как одного русского мальчика назвали Германом, в честь героя «Пиковой дамы», а потом этот мальчик стал вторым космонавтом Земли.
Когда началась война, Паулю было 5 месяцев, когда погиб отец, два с половиной года, а когда война кончилась – шесть. Пауль помнил и выступления Гитлера и Геббельса по радио, и марши солдат Вермахта по улицам города, и воздушные тревоги, и эвакуацию из горящего Кёнигсберга в конце войны.
В 1945-м семья поселилась в Эссене, а вскоре переехала в Ботроп. И началась другая жизнь. Мать работала прачкой, одна воспитывала двоих детей. Семья бедствовала, но как-то держалась наплаву. В сентябре 1946 года умер Зигфрид. От банальной кори.
Когда Зигфрид умер, всё говорили: «Ангелочек! Теперь он на небе!» Паулю тоже хотелось на небо, к братику. И ему говорили: «Веди себя хорошо, молись, не греши, слушайся маму и после смерти попадёшь на небо, в рай!». И Пауль решил, что так он и сделает.
Конечно, Зигфрида никто не канонизировал, но Пауль всегда знал: Зигфрид на небе, Зигфрид святой. Зигфрид следит за ним, за Паулем и любит его. В прочем, такое отношение к брату возникло не на пустом месте. Когда Пауль себя плохо вёл, капризничал, мать говорила:
– Ай как нехорошо! Испачкал костюмчик. Вот сейчас твой братик смотрит на тебя с неба и говорит: «Ай-ай-ай! Пауль! Что же ты делаешь! Нельзя так!»
Ну, и когда хвалила, тоже вспоминала Зигфрида:
– Сегодня Пауль молодец! Зигфрид сейчас сидит на облаке и радуется, какой у него братик. Сейчас пойдёт, расскажет об этом Господу: «Господи! Видишь, как мой брат постель хорошо застелил?»
Часто Зигфрид снился Паулю. Иногда хвалил его. А иногда Паулю было стыдно перед братом.
Послевоенная жизнь была тяжёлой и безрадостной. И Пауль нашёл утешение. В религии. Брауны были католики. В меру религиозны. Посещали костёл, соблюдали посты, старались не грешить, но лбы не разбивали. А вот Пауль кинулся в религию рьяно. Ещё маленьким он просил мать покупать ему книжки на религиозные темы, иконки. Мать, как я уже писал, была не слишком религиозной, но увлечение сына поощряла: пусть лучше её сын вырастет священником, чем хулиганом и пьяницей.
В восемь лет Пауль прочёл Библию. Не детскую с картинками, а настоящую. А к двенадцати знал её чуть ли не наизусть. Также он перечитал книги многих религиозных мыслителей. Мать очень гордилась начитанностью сына. Когда приходили гости, она просила его не прочесть стишок, как обычно просят детей, а рассказать, например, какое-то место из «Эклезиаста». И Пауль с радостью делал это.
Конечно же, он хотел стать священником. Но не стал.
В церкви ему нравилось всё, но мучила одна мысль: почему церковь утратила свою воинственность? Ведь были же, были другие времена! Были! И капища рушили, и волхвов убивали, и сарацинов рубили. И, ведь, в Писании прямо сказано, что так и нужно. Почему же Церковь сдала позиции? Почему ничего не делается для того, чтобы весь мир стал христианским? Ведь христианские страны самые сильные, у них самые организованные армии, самое современное оружие. И если бы христиане начали бы снова Великий Крестовый поход, неужели не победили бы? С Божьей-то помощью! Неужто все эти турки, персы, арабы и индусы выстояли бы против пушек, танков и самолётов христианских армий! Как допустили, что в России, восточной Европе, Китае хозяйничают безбожники-большевики, попирая святую веру? Как допустили создание государства Израиль? Что мешает создать единую могучую христианскую армию и пойти войной против всех неверных?
В прочем, он сам мог дать ответ на этот вопрос: государства блюдут свои сиюминутные интересы. Они беспокоятся о выгоде, не хотят ни с кем ссориться. С теми же большевиками. Дескать, у большевиков – атомная бомба тоже есть. Ну, и что? Зато у нас – Бог! Ну и, понятно, народы войны не хотят. А у нас, шайзе, демократия! Избирателям понравится надо! А то ещё не изберут.
Ладно, это всё понятно. Но Церковь… Сама-то церковь как всё это терпит? Почему не заставит правительства всё-таки начать праведную войну против неверных?
Пауль поделился своими мыслями с отцом Генрихом Шульцем, настоятелем его прихода. Бедный ксёндз был в ужасе. Он стал убеждать Пауля, что сейчас другие времена, что люди разных взглядов должны жить мирно. Он, Шульц, видел войну. И не дай Бог она повторится.
Пауль стал приводить священнику цитаты из Библии, в которых ясно говорилось, что с врагами веры надо бороться. Не просто бороться: их надо уничтожать.
– Времена изменились, сын мой!
– Что изменилось? Всевышний изменил свои установки? Он Вам лично это сказал?
Священник говорил о том, что в такой войне погибнут миллионы.
– Ну, и что? – возражал Пауль, – праведники попадут в рай, а грешников не жалко. Так им и надо! Раньше никто не считался с гибелью людей. И что такое смерть? Разве душа не бессмертна?
– Но погибнут дети!
– И что? – наступал Пауль, – когда это смущало Бога?
И приводил по памяти цитировал Библию. Про завоевание Канаана, про истребление амалекитян.
– А Всемирный потоп? Тоже дети погибли. И что?
Отец Генрих воевал. Он был одним из тех солдат Вермахта, кто 1 сентября перешёл границу Польши. И он видел горящие дома, трупы людей с развороченными животами и вывалившимися кишками, детские трупы с оторванными головами, руками и ногами. Сам он, к счастью, кажется, никого не убил потому что уже 3 сентября польская граната сделала его калекой: ему оторвало руку, выбило глаз, а осколки застряли во всём теле. Врачи еле спасли его. И, конечно же, рядового Шульца сразу комиссовали подчистую. Уже потом, читая о зверствах нацистов, Шульц радовался и благодарил бога, что он-то во всём этом не участвовал. Он не убивал людей, которые защищали свою Родину, не грабил, не насиловал, не пытал, не расстреливал. Хотя, вряд ли ему пришлось пытать. Он был рядовым солдатом Вермахта. Не СС, не СД, не «Гестапо». Но его могли, например, заставить конвоировать пленных или охранять концлагерь. Да, Шульц стал калекой, но не стал убийцей и спас свою душу. И именно это сподвигло его стать священником. В последствии в своих проповедях он не раз приводил свой же пример: вот как оно вышло!
Священник рассказывал Паулю об ужасах войны, о которых Пауль и без него слышал много раз. А Пауль слушал со скучающей миной. И в этот момент он понял, что больше не принадлежит католическое церкви. То есть он оставался христианином, но вне конфессии. В конце разговора он сказал священнику довольно грубо:
– Всё, что Вы тут мямлили, святой отец, – Пауль всё-таки удержался и не употребил слово «блеяли», –противоречит тому, что я прочёл в Книге. Вы меня не убедили. Я остался при своём мнении.
Пауль продолжал посещать церковь, но с этого момента старался не общаться со священниками. Только с Богом самим. Непосредственно. Мысленно, конечно.
Когда произошёл раскол католической церкви, он болел за папу римского, а папу гданьского считал самозванцем. Даже подумывал, не поехать ли ему в Гданьск и не убить ли наглеца? Но потом решил этого не делать. Ну, застрелит он Юзефа. И что? Убитого объявят святым. А самого Пауля, если не пристрелят сразу, схватят и посадят в тюрьму. Вероятно, пожизненно. Или даже расстреляют. Польша – страна коммунистическая. А как же его великая миссия? Да и даже если Гданьская ересь будет уничтожена, что это изменит? Ведь Римская католическая церковь, как убедился Пауль, тоже не собирается возобновлять крестовые походы. Разжирели попы! Обленились! Барбароссы на них нет и Ричарда Львиное Сердце! Их нет, но есть Пауль Браун. И уж он-то покажет неверным, на что способны истинные христиане.

Неожиданный поворот! Как бы ещё не оказалось, что в конце там вообще всех убили.

_________________
Что нам действительно нужно, так это воображение, но воображение в надёжной смирительной рубашке. (Ричард Фейнман)

О! Там дальше будет круто.

Кроме религии было у Пауля ещё одно увлечение. Он был страстным филокартистом, то есть собирал открытки. Конкретнее, открытки с видами городов и разных мест. А ещё – путеводители. Но открытки увлекали его больше. Что-то он покупал в магазине, что-то выменивал у сотоварищей по увлечению в Ботропе или Эссене. За интересной ему открыткой мог съездить в Дуйсбург, или даже в Кёльн. Но дальше –редко, с деньгами у него было негусто.
Откуда у Пауля эта страсть? Да, конечно же, ему хотелось попутешествовать, посмотреть мир. А поскольку финансовое положение не позволяло уехать далеко, то оставалось только рассматривать открытки. Но эта причина была не единственной и не главной.
Он не просто рассматривал фотографии, он представлял, как изменится мир, и в частности, место, изображённое на фотографии, когда победит Христово воинство и наступит Божье царствие на земле. Ну, вот, например, статуя Свободы. Поставить вместо неё Христа. Насколько было бы лучше! «Мулен Руж». Совершенно бесполезная мельница. Если бы на ней зерно мололи! А то похотливые самки ногами дрыгают. Вроде бы, некоторые даже с голыми сиськами. Снести! А на месте этого притона – красивый готический собор. Кааба, говорите? Никаких капищ иноверцев! Собор огромный и красивый! И всех этих Будд на Христов сменить. Или Христосов? Как будет множественное число? В прочем, это уже не Пауль, а автор задумался. Пауль-то думал по-немецки, а в немецком – другая грамматика.
Эйфелева башня, Венская опера, Биг-Бен, Тадж Махал, Большой Сфинкс, Акрополь…
Треть, если не половину коллекции составляли открытки из Советского Союза. Эту страну Пауль ненавидел: ведь там погиб его отец. Проклятая безбожная большевистская Россия! Самые ненавистные города – Москва, Ленинград и Луга. Москва – понятно, столица. Луга – там погиб отец. Ленинград – место, откуда пошла большевистская революция, город, названный именем ненавистного Ленина, и именно на Ленинград шёл отец, когда русские мерзавцы подло убили его. Но открыток с видами Луги Пауль так и не нашёл, хотя искал очень настойчиво. А открыток Москвы и Ленинграда – сколько угодно. Кремль, Смольный, ВДНХ, Зимний дворец, ГУМ, Большой театр, Адмиралтейство, Медный Всадник… Всё должно быть переделано.
Незастроенные места тоже интересовали Пауля. Соборы должны были появиться над Ниагарским водопадом, на Южном полюсе, по обоим берегам Берингова пролива, причём, такие высокие, чтобы каждый был виден с противоположного берега.
А самые лучшие места – для соборов святого Зигфрида. В том, что покойный брат святой, Пауль никогда не сомневался. Не канонизировали? Об этом Пауль не задумывался. Он с детства знал, что его брат святой. А если бы задумался, то решил бы так: а для чего канонизация? Кто решает, в конце концов, Бог или какие-то священники? Что за обряд такой дурацкий? «Слышь, Боже, мы тут решили, сделай-ка быстренько вот этого святым!» Наглость какая! Нет уж, позвольте Всевышнему самому решать, кто святой, а кто нет! А Зигфрид, конечно же, святой! Но, опять-таки, Пауль об этом всём просто не задумывался. Для него святость брата была догмой, как святость самого бога.
Вот именно на Южном полюсе, на мысе Дежнёва, на месте Колизея в Риме, на месте мавзолея Ленина в Москве, на месте здания Биржи в Ленинграде, Вестминстерского дворца в Лондоне, дворца Шенбрун в Вене, Девичьей Башни в Баку, крепости Масада в Израиле, Боробадура в Индонезии, Пизанской башни (всё равно падает), храма Неба в Пекине, Мачу-Пикчу… И ещё несколько десятков мест. И, конечно, в самой Германии – в каждом городе где бывал Пауль или фотографии которого (города) Пауль видел. И в Ботропе. И в родном Кёнигсберге, когда с Божьей помощью, его вернут Германии.
Купив открытку с изображением здания Госпрома в Харькове, Пауль очень впечатлился. Вот это – да! Какой бы из этого здания получился собор в честь святого Зигфрида! Вот эти высокие башни, соединённые перемычками. Переделать в готическом стиле фасады, поставить поверх башен высокие шпили с крестами и готов Харьковский собор святого Зигфрида. Мечта так увлекла Пауля, что он начал рисовать чернильной ручкой прямо на открытке. Но, поскольку художественного таланта у Пауля не было, получилось ужасно. Только открытку испортил.