Форум атеистов Рунета

Есть мнение, что они уже

А между тем Грекулов в своей книге "Православная инквизиция в России" не только не показал, что в России была инквизиция, но едва набрал 150 человек, которых с натяжкой можно считать жертвами репрессии на религиозной почве. Учёных среди них не было.

Это вполне объяснимо. Россия была гораздо богаче, чем западные монархии - это раз.

Попытки поговорить о науке с помощью насилия у православных, конечно, были. Вот как с убийством врачей при Чумном бунте во времена императрицы нашей Екатерины Великой. Он ведь тоже начался, потому что молебны запретили. А закончился благодаря парочке залпов посланных имперских войск, пояснивших мракобесам, что в Этой Стране (тм) на науку замахивался не стоит, даже если ты на всю голову православный. Остальных чрезмерных любителей религии, кого пуля не достала, просто заперли в острог.

Никаким религиозным мракобесам ни вправо, ни влево шагнуть нельзя было.

это в какой период?

Вы слишком глупы, чтоб текст понять. Просто не мешайтесь под ногами.

Речь о прямой борьбе религии с наукой и познанием. Не только казнями, но и теми же запретами, попыткой влиять на светские власти и т.п.

Роберт Луис Стивенсон, родившийся ровно 160 лет назад (13 ноября 1850 года) в Эдинбурге, написал много выдающихся сочинений в разных жанрах и успел посетовать, что все его прочие книги затмил дебютный роман "Остров сокровищ", в самом деле замечательный. Вот думаю, обиделся бы он или обрадовался, случись узнать, что самой знаменитой его книгой в ХХ веке стала крошечная повесть "Странная история доктора Джекила и мистера Хайда"?

Это в самом деле странная фантазия, больше похожая на кошмарный сон: добрый и умный доктор Джекил с детства замечал у себя внезапные приступы злобы и похоти. Его страстно занимала мечта избавиться от пороков - и наконец он изобрел снадобье, позволявшее раскрепостить дремавшее в нем зло. Приняв его, добрый Джекил превращался в омерзительного Хайда (от английского hyde - прятать), и гениальной догадкой Стивенсона было то, что Хайд очень сильно отличался от Джекила внешне. В экранизациях режиссеру вечно приходилось отвечать на философский вопрос: доверять ли обе роли одному актеру. Думается, правы были те (и наш Александр Орлов в том числе), кто настаивал на принципиальной разнородности Джекила и Хайда, на абсолютном раздвоении личности. В нашей картине 1985 года Джекила играл Смоктуновский, Хайда - Александр Феклистов, и это правильно, по-стивенсоновски. Хайд вызывает у всех, кто его видит, омерзение - при том что никаких внешних уродств в нем нет. Просто он чистое, беспримесное зло, без единого проблеска рефлексии. Стивенсон наделил его неукротимой похотью и страшной физической силой. Ибо зло, избавленное от химеры совести, в самом деле на многое способно.

Выход Хайда из Джекила сопряжен не только с физическими страданиями - это обычные муки преображения, дежурная тема в британской фантастике, но и с острейшим блаженством. Стивенсон великим писательским чутьем предрек страстное, гнусное наслаждение, с каким человек выпускает из себя зверя. Это оргиастическое наслаждение фашиста, позволяющего себе погром, восторг ученика, предающего учителя, животная радость сына, отрекающегося от родителей ради карьеры: потом, конечно, опять включается совесть. Но в первый момент жизнь становится упоительна - как упоительно соитие без мысли о будущем, как соблазнителен грех без угрызения: зверь торжествует, и торжествует по-звериному. Это Стивенсон почувствовал, потому что он был человек сильных страстей и железного самоконтроля.

В "Странной истории" угадан и описан один из главных фокусов ХХ века: надежда на то, что человека можно поделить на дурное и хорошее, что взаимообусловленные вещи можно противопоставить, разъять сложный мир на бинарные противоположности.

Именно противопоставление взаимообусловленных и, в сущности, невозможных по отдельности вещей было главной болезнью самого кровавого столетия. А давайте разделим и противопоставим, например, свободу и порядок? Как будто порядок возможен без свободы, на одной дубине... А давайте противопоставим веру и разум? Как будто возможна вера без разума, на одном тупом инстинкте или страхе... А давайте поссорим справедливость и гуманизм? Как будто возможно справедливое общество на антигуманных началах... А давайте ненадолго, лет на пять, пока у нас только устанавливается новый строй, выпускать Хайда! Пусть он погромит, поликует на руинах - а потом мы вернем его обратно, под контроль разума, и настанет нормальная жизнь, будто ничего и не было. А детям скажем, что время было такое.

Не получится. Зло, вышедшее из-под контроля совести, под этот контроль не возвращается. Прежде всего потому, что уже испытало наслаждение свободы и отказаться от него не может, как не может наркоман добровольно соскочить с героина. Джекил вдруг замечает, что Хайд начал вылезать из него без спросу: вот он мирно беседует с друзьями, а вот - ааааа! - на его месте уже извивается непоседливый блондин, готовый наброситься на первого встречного с кулаками. Джекил в отчаянии гибнет - это единственный способ убить Хайда... и то еще, знаете, не факт. Зло живучей добра.

Именно об этой странной повести вечно забывали политические деятели, создающие фантомные партии ради отвлечения народного гнева. Сделаем такое нарочитое, фальшивое, управляемое зло, дабы оттянуть на него все негативные эмоции, - пустим, например, гулять по улицам ручной национализм, чтобы его боялись. Смотрите, мол, что будет, если не будет нас. Или зарядим несколько сразу фальшивых молодежных организаций, чтобы поплясали на портретах "врагов России". Допускаю, что молодежь отплясывает на чужих лицах с искренним наслаждением: выход Хайда - удовольствие сродни эякуляции. Но напрасны надежды Джекилов, полагающих, что они смогут в любой момент вернуть это выпущенное зло в прежние рамки: стоит Хайду вырваться из-под контроля, как он обретает собственную волю. Как шварцевская Тень, до поры такая послушная. Для чего бы вы ни затевали игру в доброго и злого следователя - для того ли, чтобы ввести в заблуждение подследственных, или затем, чтобы избавиться от личных демонов, - не сомневайтесь: это игра смертельная. Управляемого зла не бывает. И рано или поздно вам придется вступить с ним в настоящую схватку - из которой, между прочим, вы далеко не всегда выходите победителем: на коротких дистанциях побеждает тот, у кого меньше моральных ограничений.
Стивенсон предсказал не только провластные молодежные организации, но и саму тандемную структуру власти, поскольку описанный им тандем узнается во множестве исторических ситуаций - до сравнительно недавних и близких параллелей. Всякий раз добро было уверено, что контролирует процесс, - и всякий раз ему приходилось столкнуться с тем, что безнаказанных раздвоений не бывает. Даже если ради иллюзии политической борьбы единой структуре приходилось делиться на условно-доброго и условно-злого нанайских мальчиков, их управляемость в конце концов становится иллюзорной, а борьба - взаправдашней. И кончается эта борьба не победой одного из начал, а гибелью обоих - что и доказал своей судьбой доктор Джекил, искренне веривший в устойчивость тандемных конструкций.

Кто же побеждает? Побеждает добрый мистер Аттерсон, не зря сделанный законником: человек должен уметь уживаться со своим злом, сковывать его законами, подчинять порядку. Уживаться со всей своей сложностью, неразложимой на плюсы и минусы. Ибо только эта сложность - нравственная, политическая, эстетическая, - и составляет нормальное содержание жизни. А там, где нет законов и Аттерсонов, жизнь вырождается в бесконечное взаимоуничтожение Джекилов и Хайдов, которые все больше похожи друг на друга.

меня всегда интересовал вопрос почему в церкви не создалось эффективных …тормозовчто не было процента умных и образованных?

Православие это для черносотенцев.

Тормоза-то как раз есть. Для умных и образованных. Вспомните Кураева, например.
Православие это для черносотенцев.

Поначалу практика гонения на ведьм встретила отрицательное отношение как светской, так и церковной власти. Так, в 1461 году просвещённый герцог Бургундии Филипп Добрый решительно пресёк преследования ведьм в Аррасе, отправив туда герольдмейстера Ордена Золотого руна Жана Лефевра де Сен-Реми и принудив университетских богословов из Лувена публично осудить беззаконие[8]. В центральных областях Франции Французские провинциальные парламенты также не поощряли охоту на ведьм и после начала гонений присвоили себе исключительное право рассматривать все ведовские дела, которые часто заканчивались оправданием обвиняемого[9]. Священники и епископы в Германии выпускали прокламации, в которых прямо запрещали обвинять кого-либо в колдовстве[10]. Однако после начала массовой истерии голоса протеста стали затихать.

В 1484 году после увещеваний Генриха Инститора Крамера, автора «Молота ведьм», папа римский Иннокентий VIII издал буллу «Summis desiderantes affectibus» («Всеми силами души»), направленную против ведьм, которая стала причиной многих процессов инквизиции в странах христианской Европы. Значительную роль в преследовании ведьм оказала «информационная революция» XVI века, выраженная в изобретении книгопечатанья[11]. Издавались антиведовские памфлеты о случаях демонической одержимости и колдовства.

Ах, – расцвел Гутенберг, как расцвел бы любой артист, радующийся похвале, пусть даже и произнесенной скребущим потолок великаном с физиономией кретина. – Так оно и будет. Так и не иначе! Представьте себе, господа, научные книги в десятках, а когда-нибудь, как бы смешно это сегодня ни звучало, возможно, и в сотнях экземпляров! Без изнурительного и многовекового переписывания! Отпечатанная и общедоступная мудрость человечества. Да, да! А если вы, многоуважаемые господа, поддержите мое изобретение материально, то, ручаюсь, именно ваш город, пресветлая Свидница, во все времена будет славиться как место, в котором возгорел светильник просвещения. Как место, из которого по всему миру распространился светоч знания.

– Воистину, – проговорил, помолчав, Самсон Медок своим мягким и спокойным голосом. – Я вижу это очами души моей. Массовое изготовление бумаг, густо покрытых литерами. Каждая бумага в сотнях, а когда-нибудь, как бы смешно это ни звучало, возможно, и в тысячах экземпляров. Все многократно размножено и широко доступно. Ложь, бредни, шельмовство, пасквили, доносы, черная пропаганда и убеждающая толпу демагогия. Любая подлость облагорожена. Любая низость – официальна. Любая ложь – правда. Любое свинство – достоинство. Любой зачуханный экстремизм – революция. Любой дешевый лозунг – мудрость. Любая дешевка – ценность. Любая глупость признана, любая дурь – увенчана короной. Ибо все это отпечатано. Изображено на бумаге, стало быть – имеет силу, стало быть – обязывает. Начать это будет легко, господин Гутенберг. И запустить в дело. А остановить?
Тишину прервал Шарлей.

– Наплевать на догмы, доктрины и реформы, – сказал он, – я утверждаю, что одно мне нравится, одна мысль радует меня сверх меры. Если ты, ваша милость, с помощью своего изобретения напечатаешь книг, то вдруг да люди начнут обучаться чтению, зная, что есть тексты, которые следует читать? Ведь не только спрос рождает предложение, но и vice versa. Ведь вначале было слово, in principio erat verbum. Разумеется, главным условием должно быть, чтобы слово, то есть книга, была дешевле если не талии игральных карт, то хотя бы бутылки водки, ибо сие есть проблема выбора. Подводя итоги, скажу знаете что, господин Ян Гутенберг? Отметая его недостатки, я, как следует подумав, все же прихожу к выводу, что ваше изобретение вполне может оказаться эпохальным.
– Значит, – лицо бакалавра опять прояснилось, – вы пожелаете спонсировать?
– Нет, – отрезал Шарлей. – Не пожелаю. Эпохальность эпохальностью, но я, господин Гутенберг, занимаюсь здесь интересами.