Форум атеистов Рунета

а на хрена ты общаешься

ну в отцом или мамой когда случалась беда когда ни будь разговаривали? легче не становилось? не возникало ощущение что беда спадает и уходит?

хотя придурков что требуют, сделай дажды два =пять тоже хватает

Серёжа, я же объяснил выше

Серёжа, я же объяснил выше.

Можете посмотреть в энциклопедии определение понятий "магия" и "религия".

Вот этот вопрос ты задашь мне, когда я начну разговаривать с пнём
или куском засохшего дерьма.

Я не отрицаю психологического эффекта от молитвы, но Крестоносец говорит что нет гарантии,
что его просьба будет исполнена. То есть существует сомнение, которое у него возникло из-за результатов статистики, ибо они говорят что всё 50 на 50.

Ну, речь не о придурках, а например, о таких верующих, которые верят что молитва в тёмную действует на третьих лиц.

То есть если шаман бьёт в бубен, чтобы дождь вызвать- это магия. Церковь осуждает.
А попы с иконами крестный ход проводящие с той же целью -это не магия?

Как определить, что в одном случае с богом разговаривают, а в другом с некими духами?

Гансик невольно вздрогнул, когда неожиданно раздались звуки инструмента. Казалось, что тишина не прервалась, а вдохновенно заговорила голосом органа, в котором она сгустилась и сосредоточилась.
Звуки эти плыли, таяли и нарастали, будто звали за собой певцов. На этот зов отозвался Рингель, запевший вдруг что-то знакомое и вместе с тем незнакомое. То были латинские слова давно
заученного псалма. Но мертвые прежде звуки латинской речи теперь ожили, согретые зазвеневшей в них мелодией. Несколько
школьников, которых учитель ободрял взглядом и движением
руки, неожиданно для самих себя присоединили свои голоса к
голосу Рингеля. Среди них был и Гансик. Пение постепенно увлекло всех. Это новое занятие было куда интереснее, чем вызубривание латыни.
Отныне занятия в церкви проводились по два-три раза в неделю. Те, кому мотив не давался, относились к ним равнодушно,
но Гансику уроки пения пришлись по душе. Только в песне он
впервые почувствовал чеканную ясность и красоту латинской
речи. Ему нравилось следить за тем, как непонятные слова, казавшиеся прежде лишенными всякого смысла, приобретают какое-то
смутное значение, которое в них вдохнула изменчивая, но всегда
прекрасная мелодия органа: то задумчивая и грустная, то торжественно-праздничная, то скорбная и молящая...
Однажды по дороге из школы в церковь Рингель подозвал
Гансика, дал ему нести свитки нот и неожиданно спросил:
— Я вижу, тебя волнует музыка. Что же тебе в ней нравится?..
Гансик, вскинув глаза на учителя, с минуту подумав, сказал:
— Мне кажется, будто музыка рассказывает что-то такое, что
нельзя выразить обычными словами.
— Ты прав, мальчик,—ответил Рингель.—Человек открывает в звуках свое сердце. В псалмах звучат его жалобы и его боль,
бессилие и робкая надежда... Когда-нибудь,— добавил он тихо и
задумчиво,— люди станут более сильными и счастливыми, и, может быть, тогда их песни зазвучат по-другому..