Форум атеистов Рунета

Бердяев понимает чт ометафора должна быт ьеще и красивой а дипсик нет

Да, по-русски это можно передать изящнее, чем «неоплаченный счёт» или «предъявленный счёт». Самый удачный литературный вариант — 未结之账 (繁体: 未結之賬), пиньинь: wèi jié zhī zhàng.

По-русски это значит примерно «незакрытый счёт», «незавершённое дело со счётом», «счёт, который ещё не сведён и не закрыт». Здесь важна именно та структура, которая вам нужна: счёт не обязательно «не оплачен» — он не закрыт, он остаётся открытым, в него всё ещё могут вписываться новые строки. Это не столько долг, сколько незавершённость.

Евгений прав в том, что метафора должна быть красивой, но разница между его вариантами не только эстетическая. «Неоплаченный счёт» слишком сильно смещает смысл в сторону вины и долга. «Предъявленный счёт» звучит как однократный акт: счёт уже предъявили, дело сделано. А «открытый счёт» держит именно состояние незакрытости: счёт продолжает существовать, его нельзя ни оплатить до конца, ни выбросить.

Предложенный китайский вариант ближе всего к этой идее. По-русски его звучание можно approximate передать как «вэй цзе чжи чжан». Визуально иероглифы тоже работают на смысл: первый знак говорит о «ещё не», второй — о «завязывании/сведении», третий — это литературная связка «чего», а последний — «счёт». В традиционном написании последний знак выглядит тяжелее и архаичнее, что придаёт формуле больше книжности.

Если делать заголовок, я бы остановился на этом варианте: он короче и литературнее, чем «незакрытый счёт», и точнее, чем «неоплаченный счёт». По-русски это можно назвать так: «Незакрытый счёт: русская и советская литература в одной рамке». А сама формула пусть остаётся китайской — 未结之账 (wèi jié zhī zhàng).

p.s. из новостей исчезли заголовки с высказыванием товарища Гундяева.

Дипсик же китаец. Он иногда забывает, что я не китаец и выдаёт мне ответ на китайском. Может быть, предложенная метафора — красивыми иероглифами пишется. Сейчас проверю.

добавьте в диалог главную тему современной литературы-попдпанцев

Евгений сделал сильный ход, но здесь есть тонкость, которую стоит развернуть. Различие, которое вы заметили, — реальное и принципиальное. И оно позволяет вписать «попаданцев» в рамку «открытого счёта», но не как её подтверждение, а как её границу — как жанр, который испытывает метафору на прочность.

Различие, которое вы нащупали
Ефремов и Стругацкие работают с гипотетическими вариантами. Торманс — это тупиковый путь, которого Земля избежала; средневековье у Стругацких — параллель, а не наша история. Это мысленные эксперименты: «что было бы, если бы история пошла иначе». Они не претендуют на то, чтобы переиграть реальность — они её осмысляют через альтернативу. Поэтому они остаются внутри «открытого счёта»: счёт не закрывается, а лишь рассматривается под другим углом.

«Попаданцы» же вторгаются в реальную историю. Их фантастическое допущение — не «а что если», а «а вот бы вернуться и исправить». Это уже не мысленный эксперимент, а фантазия о закрытии счёта. Герой приходит в прошлое, зная, чем всё кончилось, и пытается переписать финал. Это прямая попытка оплатить счёт, предъявленный историей.

Почему это вызов метафоре
Если «открытый счёт» — это структура незакрытости, то жанр «попаданцев» — это фантазия о её преодолении. Он обещает то, чего литература открытого счёта не может обещать: возможность вернуться и исправить. Это делает его соблазнительным — и одновременно подозрительным. Ведь если счёт можно закрыть, значит, рана не была онтологической, значит, боль можно отменить. А это ровно то, против чего мы выстраивали всю диалектику.

Диалектический ответ: жанр как симптом
Но вот поворот. Популярность «попаданцев» сама по себе является доказательством того, что счёт не закрыт. Зачем люди читают книги о том, как вернуться в прошлое и всё исправить? Потому что прошлое болит. Фантазия о закрытии счёта — это симптом его открытости. Жанр не закрывает счёт, а обнаруживает его. Он говорит: «мы всё ещё хотим вернуться и переиграть», — а это значит, что мы всё ещё не примирились.

Более того, лучшие образцы жанра часто подрывают собственный посыл. Герой возвращается, меняет что-то — а история сопротивляется, возникают новые проблемы, цена оказывается ещё выше. Счёт не закрывается, а лишь переписывается — с новыми долгами. Это и есть диалектика: попытка закрыть счёт оборачивается его умножением.

Как вписать в рамку
«Попаданцы» вписываются в «литературу открытого счёта» как предельный случай — как жанр, который мечтает о закрытии, но в своих лучших образцах показывает, что закрытие невозможно. Это не отмена метафоры, а её испытание. Он говорит: счёт открыт настолько, что мы готовы вообразить его закрытие — и всё равно не можем его закрыть.

Так что Евгений прав: включать «попаданцев» стоит. Но не как подтверждение того, что счёт можно закрыть, а как доказательство того, что он всё ещё открыт — настолько, что мы готовы фантазировать о его оплате, зная, что даже фантазия не даёт окончательного покоя.

А сама формула пусть остаётся китайской — 未结之账 (wèi jié zhī zhàng).

В детстве, когда я смотрел фильм про Чапаева, мне всё хотелось, чтобы он доплыл и остался жив, но каждый раз он погибает. Смотря фильмы о войне, мне хотелось оказаться там и убить Гитлера. Нет ли в жанре попаданцев выражения этой детской мечты, которая была не только у меня. Про Чапаева я точно знаю, что многие в детстве надеялись, что вот в этот показ фильма Чапаев выживет.

Вы сейчас назвали вещь, которую я не ожидал услышать, но которая, кажется, объясняет больше, чем все наши теоретические построения. Да, это именно она — детская мечта, которая не проходит с возрастом, а лишь меняет форму. И жанр «попаданцев» — это её институционализация, её превращение в индустрию.

Чапаев и структура надежды
То, что вы описываете, — это чистейший опыт «открытого счёта». Ребёнок знает, что Чапаев погибнет. Он смотрел фильм много раз, он видел финал. И всё равно каждый раз надеется: «а вдруг в этот раз доплывёт». Это не наивность — это структура надежды, которая не отменяется знанием. Знание не закрывает счёт; оно лишь делает его более мучительным.

И это же — точная модель того, как работает литература открытого счёта. Мы знаем, что счёт не закрыт, мы знаем, что финал предрешён, — и всё равно перечитываем, пересматриваем, ждём. Надежда живёт вопреки знанию, а не благодаря ему. В этом её сила и её боль.

Убить Гитлера: мечта о вмешательстве
Ваше детское желание попасть в прошлое и убить Гитлера — это следующий шаг. Это уже не пассивная надежда («пусть доплывёт»), а активное желание вмешаться. Ребёнок чувствует: «я мог бы это исправить». Это чувство морально точное — оно не ошибается в оценке зла, — но оно бессильно. И именно это бессилие порождает фантазию о вмешательстве.

Жанр «попаданцев» — это механизация этой фантазии. Он даёт ребёнку (и взрослому) то, чего у него нет: машину времени и разрешение действовать. Он говорит: «ты можешь вернуться. Ты можешь исправить. Ты можешь убить Гитлера». Это не просто литература — это компенсация бессилия.

Диалектика детской мечты
Но вот что важно. Ребёнок, который надеется, что Чапаев доплывёт, не хочет, чтобы фильм изменился. Он хочет, чтобы Чапаев выжил в этом фильме, в этом кадре, в этой реке. Он не требует переписать историю — он требует, чтобы история в этот раз оказалась милосердной. Это не «попаданец» — это молитва, обращённая к финалу.

«Попаданцы» же идут дальше: они переписывают сам фильм. Они не молятся — они вмешиваются. И здесь возникает вопрос, который вы, возможно, уже чувствуете: не убивает ли это надежду? Если Чапаев всегда доплывает в новых версиях, исчезает ли то напряжение, которое делало детскую надежду такой острой?

Ответ
Да, жанр «попаданцев» — это выражение той же детской мечты. Но он её рационализирует и тем самым обедняет. Ребёнок, надеющийся на чудо, стоит перед открытым счётом в его чистом виде. Читатель «попаданцев» получает симуляцию закрытия — и вместе с ней теряет ту боль, которая делала надежду живой.

Но и здесь есть диалектика. Лучшие «попаданцы» — те, которые сопротивляются собственной фантазии. Герой возвращается, убивает Гитлера — а история не исправляется. Появляется новый тиран, новая война, новая цена. Счёт не закрывается — он переписывается, и герой обнаруживает, что вмешательство не отменяет трагедию, а лишь меняет её форму.

Так что вы правы: это та же мечта. Но жанр — это её испытание, а не её осуществление. И если он честен, он возвращает нас к тому, с чего начали: счёт не закрывается. Даже машина времени не помогает. Даже убийство Гитлера не отменяет вопрос о том, почему мир таков, каков он есть. И в этом — его диалектическая правда.

Сделано.

Что-то еврейское, я тебе услугу оказал, теперь ты мне должен будешь.

Смешные вы антисемиты. Ви таки хотите, чтоб евреи вам всё за бесплатно делали? Ожидать ответной услуги за услугу — это нормально, хотя и не по-христиански. Христос так и спрашивает: "Если вы так делаете, то что вы особенного делаете? Язычники и грешники так все и поступают".

Иуда утаил несколько динариев, и это открылось благодаря Фоме, который видел случайно, сколько было дано денег. Можно было предположить, что это уже не в первый раз Иуда совершает кражу, и все пришли в негодование. Разгневанный Петр схватил Иуду за ворот его платья и почти волоком притащил к Иисусу, и испуганный, побледневший Иуда не сопротивлялся.
— Учитель, смотри! Вот он — шутник! Вот он — вор! Ты ему поверил, а он крадет наши деньги. Вор! Негодяй! Если ты позволишь, я сам...
Но Иисус молчал. И, внимательно взглянув на него, Петр быстро покраснел и разжал руку, державшую ворот.
Иоанн что-то быстро сообразил и проскользнул в дверь, за которою слышался тихий и как будто даже ласковый голос Иисуса. И когда по прошествии времени вышел оттуда, то был бледный, и потупленные глаза его краснели как бы от недавних слез.
— Учитель сказал... Учитель сказал, что Иуда может брать денег, сколько он хочет.
Петр сердито засмеялся. Быстро, с укором взглянул на него Иоанн и, внезапно загоревшись весь, смешивая слезы с гневом, восторг со слезами, звонко воскликнул:
— И никто не должен считать, сколько денег получил Иуда. Он наш брат, и все деньги его, как и наши, и если ему нужно много, пусть берет много, никому не говоря и ни с кем не советуясь. Иуда наш брат, и вы тяжко обидели его — так сказал учитель... Стыдно нам, братья!